Неточные совпадения
Председатель принял Чичикова в объятия, и
комната присутствия огласилась поцелуями;
спросили друг друга о здоровье; оказалось, что у обоих побаливает поясница, что тут же было отнесено к сидячей жизни.
— Газеты есть? —
спросил он, входя в весьма просторное и даже опрятное трактирное заведение о нескольких
комнатах, впрочем довольно пустых. Два-три посетителя пили чай, да в одной дальней
комнате сидела группа, человека в четыре, и пили шампанское. Раскольникову показалось, что между ними Заметов. Впрочем, издали нельзя было хорошо рассмотреть.
— Куда ж тут положить? —
спрашивал полицейский, осматриваясь кругом, когда уже втащили в
комнату окровавленного и бесчувственного Мармеладова.
— Так, так, это так! — в восторге подтверждал Лебезятников. — Это должно быть так, потому что он именно
спрашивал меня, как только вошла к нам в
комнату Софья Семеновна, «тут ли вы? Не видал ли я вас в числе гостей Катерины Ивановны?» Он отозвал меня для этого к окну и там потихоньку
спросил. Стало быть, ему непременно надо было, чтобы тут были вы! Это так, это все так!
— Да у вас по контракту нанята квартира? —
спросил Алексеев, оглядывая
комнату с потолка до полу.
Надо бы взять костяной ножик, да его нет; можно, конечно,
спросить и столовый, но Обломов предпочел положить книгу на свое место и направиться к дивану; только что он оперся рукой в шитую подушку, чтоб половчей приладиться лечь, как Захар вошел в
комнату.
— Что ж ты делал эти дни? —
спросила она, в первый раз оглядывая глазами
комнату. — У тебя нехорошо: какие низенькие
комнаты! Окна маленькие, обои старые… Где ж еще у тебя
комнаты?
— Я не мешаю вам? —
спросил он, садясь к окну в ее
комнате, обращенному на озеро. — Вы читали?
Чуть он вздремнет, падал стул в
комнате, так, сам собою, или с шумом разбивалась старая, негодная посуда в соседней
комнате, а не то зашумят дети — хоть вон беги! Если это не поможет, раздавался ее кроткий голос: она звала его и
спрашивала о чем-нибудь.
— А вы любите, чтоб в
комнатах чисто было? —
спросила она, лукаво поглядывая на него. — Не терпите сору?
)«Эй, Осип, ступай посмотри
комнату, лучшую, да обед
спроси самый лучший: я не могу есть дурного обеда, мне нужен лучший обед».
В сундуках, которыми была наполнена ее
комната, было решительно все. Что бы ни понадобилось, обыкновенно говаривали: «Надо
спросить у Натальи Савишны», — и действительно, порывшись немного, она находила требуемый предмет и говаривала: «Вот и хорошо, что припрятала». В сундуках этих были тысячи таких предметов, о которых никто в доме, кроме ее, не знал и не заботился.
Карл Иваныч одевался в другой
комнате, и через классную пронесли к нему синий фрак и еще какие-то белые принадлежности. У двери, которая вела вниз, послышался голос одной из горничных бабушки; я вышел, чтобы узнать, что ей нужно. Она держала на руке туго накрахмаленную манишку и сказала мне, что она принесла ее для Карла Иваныча и что ночь не спала для того, чтобы успеть вымыть ее ко времени. Я взялся передать манишку и
спросил, встала ли бабушка.
Придя в
комнату, Сережа, вместо того чтобы сесть за уроки, рассказал учителю свое предположение о том, что то, что принесли, должно быть машина. — Как вы думаете? —
спросил он.
Ей хотелось
спросить, где его барин. Ей хотелось вернуться назад и послать ему письмо, чтобы он приехал к ней, или самой ехать к нему. Но ни того, ни другого, ни третьего нельзя было сделать: уже впереди слышались объявляющие о ее приезде звонки, и лакей княгини Тверской уже стал в полуоборот у отворенной двери, ожидая ее прохода во внутренние
комнаты.
Как ни старался Левин преодолеть себя, он был мрачен и молчалив. Ему нужно было сделать один вопрос Степану Аркадьичу, но он не мог решиться и не находил ни формы, ни времени, как и когда его сделать. Степан Аркадьич уже сошел к себе вниз, разделся, опять умылся, облекся в гофрированную ночную рубашку и лег, а Левин все медлил у него в
комнате, говоря о разных пустяках и не будучи в силах
спросить, что хотел.
Когда она вошла в спальню, Вронский внимательно посмотрел на нее. Он искал следов того разговора, который, он знал, она, так долго оставаясь в
комнате Долли, должна была иметь с нею. Но в ее выражении, возбужденно-сдержанном и что-то скрывающем, он ничего не нашел, кроме хотя и привычной ему, но всё еще пленяющей его красоты, сознания ее и желания, чтоб она на него действовала. Он не хотел
спросить ее о том, что они говорили, но надеялся, что она сама скажет что-нибудь. Но она сказала только...
Не позаботясь даже о том, чтобы проводить от себя Бетси, забыв все свои решения, не
спрашивая, когда можно, где муж, Вронский тотчас же поехал к Карениным. Он вбежал на лестницу, никого и ничего не видя, и быстрым шагом, едва удерживаясь от бега, вошел в ее
комнату. И не думая и не замечая того, есть кто в
комнате или нет, он обнял ее и стал покрывать поцелуями ее лицо, руки и шею.
— Я боюсь, что вам здесь не совсем хорошо, — сказала она отворачиваясь от его пристального взгляда и оглядывая
комнату. — Надо будет
спросить у хозяина другую
комнату, — сказала она мужу, — и потом чтобы нам ближе быть.
Кити держала ее за руку и с страстным любопытством и мольбой
спрашивала ее взглядом: «Что же, что же это самое важное, что дает такое спокойствие? Вы знаете, скажите мне!» Но Варенька не понимала даже того, о чем
спрашивал ее взгляд Кити. Она помнила только о том, что ей нынче нужно еще зайти к М-me Berthe и поспеть домой к чаю maman, к 12 часам. Она вошла в
комнаты, собрала ноты и, простившись со всеми, собралась уходить.
— Ну что, мой друг, снесли оливковую ветвь? —
спросила графиня Лидия Ивановна, только что вошла в
комнату.
Он встречался с ней большею частью по утрам рано, в саду или на дворе; в
комнату к ней он не захаживал, и она всего раз подошла к его двери, чтобы
спросить его — купать ли ей Митю или нет?
Дня три спустя Базаров вошел к отцу в
комнату и
спросил, нет ли у него адского камня?
— А кому начать? —
спросил он слегка изменившимся голосом у Дикого-Барина, который все продолжал стоять неподвижно посередине
комнаты, широко расставив толстые ноги и почти по локоть засунув могучие руки в карманы шаровар.
Варвара рассказывала, что он по недосмотру ее вошел в
комнату Лидии, когда Маракуев занимался там с учениками, — вошел, но тотчас же захлопнул дверь и потом сердито
спросил Варвару...
Он размышлял еще о многом, стараясь подавить неприятное, кисловатое ощущение неудачи, неумелости, и чувствовал себя охмелевшим не столько от вина, как от женщины. Идя коридором своего отеля, он заглянул в
комнату дежурной горничной,
комната была пуста, значит — девушка не спит еще. Он позвонил, и, когда горничная вошла, он, положив руки на плечи ее,
спросил, улыбаясь...
Стоя среди
комнаты, он курил, смотрел под ноги себе, в розоватое пятно света, и вдруг вспомнил восточную притчу о человеке, который, сидя под солнцем на скрещении двух дорог, горько плакал, а когда прохожий
спросил: о чем он льет слезы? — ответил: «От меня скрылась моя тень, а только она знала, куда мне идти».
На улице он говорил так же громко и бесцеремонно, как в
комнате, и разглядывал встречных людей в упор, точно заплутавшийся, который ищет: кого
спросить, куда ему идти?
— Я не помешаю? —
спрашивал он и шел к роялю. Казалось, что, если б в
комнате и не было бы никого, он все-таки
спросил бы, не помешает ли? И если б ему ответили: «Да, помешаете», — он все-таки подкрался бы к инструменту.
Клим покорно ушел, он был рад не смотреть на расплющенного человека. В поисках горничной, переходя из
комнаты в
комнату, он увидал Лютова; босый, в ночном белье, Лютов стоял у окна, держась за голову. Обернувшись на звук шагов, недоуменно мигая, он
спросил, показав на улицу нелепым жестом обеих рук...
Макаров отодвинул его и прошел в
комнату, а за ним выдвинулся кудрявый парень и
спросил...
«Что же я тут буду делать с этой?» —
спрашивал он себя и, чтоб не слышать отца, вслушивался в шум ресторана за окном. Оркестр перестал играть и начал снова как раз в ту минуту, когда в
комнате явилась еще такая же серая женщина, но моложе, очень стройная, с четкими формами, в пенсне на вздернутом носу. Удивленно посмотрев на Клима, она
спросила, тихонько и мягко произнося слова...
— Вы уже знаете? —
спросила Татьяна Гогина, входя в
комнату, — Самгин оглянулся и едва узнал ее: в простеньком платье, в грубых башмаках, гладко причесанная, она была похожа на горничную из небогатой семьи. За нею вошла Любаша и молча свалилась в кресло.
Когда он вошел в магазин Марины, красивенький Миша, низко поклонясь, указал ему молча на дверь в
комнату. Марина сидела на диване, за самоваром, в руках у нее — серебряное распятие, она ковыряла его головной шпилькой и терла куском замши. Налила чаю, не
спросив — хочет ли он, затем осведомилась...
— Вытащили их? —
спросил Клим, помолчав, посмотрев на седого человека в очках, стоявшего среди
комнаты. Мать положила на лоб его приятно холодную ладонь и не ответила.
Самгин, облегченно вздохнув, прошел в свою
комнату; там стоял густой запах нафталина. Он открыл окно в сад; на траве под кленом сидел густобровый, вихрастый Аркадий Спивак, прилаживая к птичьей клетке сломанную дверцу,
спрашивал свою миловидную няньку...
Вошла горничная и
спросила: не помешает она мсье, если начнет убирать
комнату? Нет, не помешает.
— Затем выбегает в соседнюю
комнату, становится на руки, как молодой негодяй, ходит на руках и сам на себя в низок зеркала смотрит. Но — позвольте! Ему — тридцать четыре года, бородка солидная и даже седые височки. Да-с!
Спрашивают…
спрашиваю его: «Очень хорошо, Яковлев, а зачем же ты вверх ногами ходил?» — «Этого, говорит, я вам объяснить не могу, но такая у меня примета и привычка, чтобы после успеха в деле пожить минуточку вниз головою».
— Глупости, — ответила она, расхаживая по
комнате, играя концами шарфа. — Ты вот что скажи — я об этом Владимира
спрашивала, но в нем семь чертей живут и каждый говорит по-своему. Ты скажи: революция будет?
Все, кто был в большой
комнате, высунулись из нее, человек с рыжими усами грубовато и не скрывая неприятного удивления,
спросил...
Дьякон замолчал, оглядываясь кровавыми глазами. Изо всех углов
комнаты раздались вопросы, одинаково робкие, смущенные, только сосед Самгина
спросил громко и строго...
— Иноков? Зачем он там? —
спросил Самгин, остановясь среди
комнаты.
— Что же ты молчишь? —
спросила Дуняша очень требовательно; в этот момент коридорный сказал, что «кушать подано в
комнату барыни», и Самгин мог не отвечать.
— Пусти, дурак, — тоже негромко пробормотала Дуняша, толкнула его плечом. — Ничего не понимают, — прибавила она, протаскивая Самгина в дверь. В
комнате у окна стоял человек в белом с сигарой в зубах, другой, в черном, с галунами, сидел верхом на стуле, он строго
спросил...
«Марине, вероятно, понравится философия Томилина», — подумал он и вечером, сидя в
комнате за магазином,
спросил: читала она отчет о лекции?
Отбежала в угол
комнаты,
спрашивая...
— Что — скушная
комната? —
спросила Марина, выплывая из прихожей и остановясь на скрещении дорожек; в капоте из кашемирских шалей она стала еще больше, выше и шире, на груди ее лежали две толстые косы.
— По форме это, если хотите, — немножко анархия, а по существу — воспитание революционеров, что и требуется. Денег надобно, денег на оружие, вот что, — повторил он, вздыхая, и ушел, а Самгин, проводив его, начал шагать по
комнате, посматривая в окна,
спрашивая себя...
Дома его встречало праздничное лицо ‹девицы›. Она очень располнела, сладко улыбалась, губы у нее очень яркие, пухлые, и в глазах светилась неиссякаемо радость. Она была очень антипатична, становилась все более фамильярной, но — Клим Иванович терпел ее, — хорошая работница, неплохо и дешево готовит, держит
комнаты в строгой чистоте. Изредка он
спрашивал ее...
Раза два-три Иноков, вместе с Любовью Сомовой, заходил к Лидии, и Клим видел, что этот клинообразный парень чувствует себя у Лидии незваным гостем. Он бестолково, как засыпающий окунь в ушате воды, совался из угла в угол, встряхивая длинноволосой головой, пестрое лицо его морщилось, глаза смотрели на вещи в
комнате спрашивающим взглядом. Было ясно, что Лидия не симпатична ему и что он ее обдумывает. Он внезапно подходил и, подняв брови, широко открыв глаза,
спрашивал...